О том, что нацизм — это плохо, кажется, не спорит никто, кроме самих нацистов. А вот по поводу национализма общественное мнение не так однозначно. В связи с этим нередко возникает ситуация, когда люди спорят, нацист ли перед ними или националист, и если националист, то как будто не всё так плохо. Подобные дискуссии можно встретить о самых разных личностях и структурах: от провластной «Русской общины» до воюющего на стороне Украины «Русского добровольческого корпуса» (РДК). Можно было бы сказать, что всё это неонацисты, и закрыть разговор. Но мы хотим копнуть глубже, а заодно избавить себя от необходимости каждый раз разбираться в сортах ультраправых. Поэтому сегодня мы поговорим о национализме.

Французский левый философ Андре Конт-Спонвиль определяет национализм как возведение нации в абсолют и стремление подчинить ему все остальное — право, мораль, политику. Это определение хорошо иллюстрируют недавние слова националистки, как она сама себя идентифицирует, Евгении Хасис о том, что адвокат левых взглядов Станислав Маркелов якобы сам виноват, что она и Никита Тихонов его убили. Участие в качестве представителя семьи изнасилованной и убитой чеченки Эльзы Кунгаевой в судебном процесс против российского военного Юрия Буданова Хасис считает достаточным для убийства Маркелова. Что это, если не стремление подчинить право и мораль идеи первенства нации?

Идея о том, что нация превыше всего не часто прямо формулируется националистами, потому что уж очень это похоже на идеологию нацизма. Однако близкие формулировки можно встретить достаточно часто. Например, в программе 1994 года Национал-большевистской партии (НБП), идеологию которой сформировали Эдуард Лимонов и Александр Дугин, была формулировка «права человека уступят место правам нации». При этом нацболы всё-таки никогда не были нацистами, а были именно националистами, красно-коричневыми, то есть совмещали националистические, близкие к фашистским идеи с авторитарной антилиберальной риторикой, заимствующей элементы советского дискурса. В общем-то в идее, что нация превыше всего, вся суть национализма.

Но мы пойдём дальше. Конт-Спонвиль отмечает, что национализм всегда потенциально антидемократичен — если нация действительно является абсолютом, значит, она не зависит от народа, а напротив, это народ зависит от неё. В такой логике источник легитимности смещается: не люди определяют общие правила жизни, а некая абстрактная «нация», существующая как будто вне и выше живых людей. Апелляция к ней позволяет игнорировать реальные формы коллективного участия в управлении, подавлять инакомыслие и объявлять «врагами нации», «национал-предателями» тех, кто не вписывается в доминирующее представление о том, какой эта нация должна быть. Национализм вступает в противоречие с любой демократической логикой — как представительной, так и прямой, — потому что в обеих случаях именно люди должны быть источником решений и ответственности за них, а не мифологизированная нация, от имени которой затем оправдывается насилие.

Хорошо видно, как это работает на практике, на примере режима Франсиско Франко в Испании (1939—1975). Франкизм строился вокруг представления о «единой» и «католической» испанской нации, существующей выше любых региональных, социальных и политических различий. От имени этой абстрактной нации подавлялись рабочие движения, независимые профсоюзы были распущены и заменены государственными, уничтожалась автономия Каталонии и Страны Басков, преследовались инакомыслящие. Ключевые решения принимались не людьми и не сообществами, а «вождем» (каудильо) Франко во имя так называемого национального единства, не подлежавшего обсуждению. Любая попытка самоорганизации или коллективного участия объявлялась угрозой нации — а значит, подлежала подавлению.

Национализм почти всегда подвержен ксенофобии. Все, кто не входит в состав нации, как бы исключаются из абсолюта, отмечает Конт-Спонвиль. Даже самые умеренные националисты делят людей на «своих» и «чужих». Для определения «чужих» могут использоваться самые разные слова — «инородцы», «нерусские», «лица не титульной нации», «приезжие», «понаехавшие», «некоренное население», «национальные меньшинства» и т.д. Но суть их одна в контексте национализма — те, кто не входит в состав «нации», считаются людьми второго сорта, которые должны иметь меньше прав, уехать из страны или быть убиты.

Конт-Спонвиль называет национализм непомерно раздутым и доведенным до нелепости патриотизмом, возводящим политику в ранг религии или морали. И с ним, кстати, соглашается Евгения Хасис, которая называет национализм «экстремальной формой патриотизма». И в этом же суть идеологии «русского мира». Вообще, в национализме нередко понятия государства и нации сливаются: те же нацболы, декларируя абсолют нации, главным своим лозунгом избрали «Россия — всё, остальное — ничто!»

Другие националисты отделяют нацию от государства, но нельзя сказать, что это лучше: например, после распада Югославии разные группы националистов — в первую очередь сербских — стремились к созданию мононациональных государственных образований, в результате чего происходили «этнические чистки» — массовые убийства представителей национальных меньшинств.

Иногда в защиту национализма приводят примеры так называемого «левого» или «освободительного» национализма — прежде всего в антиколониальных движениях. Борьба против угнетения по национальному признаку сама по себе оправданна и необходима. Однако когда такая борьба выстраивается именно в националистической рамке, она начинает воспроизводить ту же логику, против которой направлена: деление людей на «своих» и «чужих», возведение коллективной идентичности в абсолют и оправдание насилия от имени этой идентичности. В результате освободительное движение рискует перестать отличаться от угнетателя — не по лозунгам, а по практике, поскольку само начинает исключать, подавлять и иерархизировать уже других.

При этом национализм опасен не только для людей, не входящих в рамки «нации» (которую, кстати, разные националисты определяют по-разному, не только по этнической принадлежности), но и для представителей «титульной нации». Как отмечалось выше, национализм подменяет субъект власти: вместо людей (народа) источником решений становится абстрактная нация — отсюда «национальные интересы», «права нации». Как правило, «национальные интересы» определяет авторитарная власть, а рядовым националистам остаётся только подчиняться.

Есть мнение, что проект русских националистов во многом был реализован в России после 2014 года. Многие националисты теперь на стороне власти. Ныне покойный Лимонов и его сторонники, которые на протяжении 20 лет были ярыми оппозиционерами и даже объединялись с либерально-демократическими силами, с 2014 года заняли провластную позицию. В последние годы появилась «Русская община», объединившая многих националистов: ее представители вместе с полицией устраивают облавы на иммигрантов и на антифашистские концерты. Параллельно отклоняющиеся от линии партии националисты оказываются в тюрьме: ведь «национальные интересы» и методы, которыми они должны достигаться, может определять только «национальный лидер».